Труднейшую задачу Ушаков взял на себя, — атаку крепости с фронта, — борьбу с самой мощной из всех крепостных батарей. Орудия этой батареи зловеще глядели днем в амбразуры казематов центральной, наиболее обширной, цитадели. Теперь пока не различалась еще ни одна цитадель.

Ожидая, что из крепости будут палить по судам калеными ядрами, чтобы вызвать пожары, Ушаков приказал расставить на палубах бочки с водой и ведра; для того же, чтобы меньше нести потери в рангоуте и такелаже, то есть в надпалубном дереве и парусах, было приказано еще с вечера, став на указанных местах на якорь, свернуть паруса.

Нужно было держать прочно в памяти не только все, что относилось к расположению судов в море и батарей, укрепившихся уже на берегу; все, что должны были сделать отряды корфиотов и албанцев там, на острове, в тылу крепости; все, откуда и как должны были выбраться на берег десантные отряды — свои и турецкие, — но еще и сотню с лишним сигналов флагами, которые он же, Ушаков, и придумал и которые должны быть отчетливо поняты командирами судов и отрядов, чтобы не было путаницы в исполнении приказаний.

При всем этом Ушаков хорошо знал и помнил и то, что одна пушка на берегу стоила целого корабля в море; слишком часто бывало в истории войн, как от морских крепостей, не принеся им заметного вреда, уходили поспешно эскадры с разбитыми мачтами, стеньгами и реями, с разорванными парусами, с обгоревшими палубами и пробитыми здесь и там бортами. Ушаков много раз слышал, что именно такого конца его осады Корфу и ожидала Европа…

Вот чуть заметно засинел берег… Вот синева стала гуще… Вот заколыхались вверху еще неясные очертания цитаделей…

— Готовься! — скомандовал Ушаков.

— Готовьсь! — повторил командир корабля, обернувшись к старшему офицеру.

— Товьсь! — передал команду на палубу старший офицер.

Боцман Хоботьев взялся губами за свисток, и орудийные расчеты замерли около своих пушек правого борта.