В палатке бригадир переоделся, присел возле топившейся печурки, закурил. От мокрых волос поднимался пар, смешивался с папиросным дымом.

— Значит, осуждаешь? — поднял глаза на Николая.

Николай успел согреться, злость прошла, схватываться со стариком больше не хотелось; он промолчал, начал развешивать мокрую одежду.

— Осуждаешь, — утвердился старик и, пыхнув в очередной раз дымом, вдруг заговорил так, будто продолжил прерванное когда-то повествование: —…а приказ нам в тот день от командования был такой: восстановить мост через Оскол. Тот самый мост, что посередке между Изюмом и Святогорском…

— Ну, покатил дед за синие моря, за высокие горы, — все же вклинился Николай.

Петя Клацан показал ему кулак, проговорил с сердцем:

— Куда тебя заносит сегодня?

И добавил, подсаживаясь поближе к старику:

— Все равно ведь дурака валять, пока не обсохнем.

Старик усмехнулся:

— Добро, поваляем дурака… за синими морями.

Помолчал, вернулся к прерванному повествованию:

— Ну, значит, получили приказ, дождались темноты, подобрались поближе к мосту, залегли в кустах по-над берегом, слушаем…

— Чего слушаете-то? — придвинулся Алеха.

— Дак это… Немца, такое дело, слушаем. Немец на другом берегу засел да и хлобыщет из минометов в нашу сторону. Без прицельности, наугад, но аккуратно по часам: десять минут отсчитает — залп, десять минут отсчитает — залп… Не знаю, как у кого, а у меня все захолодало внутрях: не приходилось еще под минами робить…

Да ведь сколь не слушай, а начинать надо. Ну, командир наш, Кобзев ему фамилия была, толкует: «Вот что, казаки, — это он для бодрости казаками нас навеличивал, — вот что, казаки, работа у нас шумливая, без стуку не обходится, и потому думаю, самое время топорами тюкать, когда немец себе уши своими выстрелами заглушает».

И, такое дело, пополз к мосту. И все за ним. А я… лежу. Лежу, будто гора на мне…