Оранжевый абажур с кистями спускался над массивным овальным столом, застланным серой холщовой скатертью с вышивкой. На стенах висело несколько писанных маслом картин, в простых белых и черных рамах. На маленьких, предположил Федор, были виды Ленинграда; на одной, побольше,— ломоть черного хлеба, крынка с молоком до краев и алые помидоры на скобленном добела дощатом столе, занявшем весь холст; на самой большой — женщина в фиолетовом халате до пят лежала на тахте, накрытой чем-то пестрым, возле зеркала, отражавшего дом с заснеженной крышей за окном с частым переплетом рам.

Федор хотел поближе рассмотреть женщину, но счел это неудобным и подошел к помидорам и хлебу. Мазки, составляющие эту картину, были так грубы, так ершисто засохли, что он с усмешкой представил, как дает им чистовую обработку, и подумал, что при желании мог бы сделать не хуже.

—Давайте блиц,— предложил Анатолий Сергеевич, снимая с книжного шкафа большую шахматную доску, и, по-хозяйски откинув скатерть, высыпал фигуры на стол и принялся расставлять.

—Можно и блиц,— сказал Федор.

—С закрытыми попробуете? — осторожно спросил Чертков.

—Можно и так.

—Ну, раз с закрытыми, вам — белые.

—Раз с закрытыми, без разницы. Давайте черные...

3

Дождался светлого дня! Привела дочка молодца, нечего сказать,— выговаривала Елена Константиновна вполголоса, то и дело обнажая очень белые вставные зубы.— И нашла же час, не раньше и не позже! У нашей мадам будет теперь тема для разговоров до следующего заграничного вояжа.

—Откуда Алена могла знать, что они прилетели? — оправдался Всеволод Александрович.

—Знала, не знала! Не в этом дело! — не унималась тетка.— Она уже взрослая! Самостоятельная! Не ты ли мне каждый день этой самостоятельностью рот затыкал? Тебе отбояриться от нее надо было, теперь пожинай плоды — наблюдай, как она на ночь глядя мужика в дом ведет...