Всеволод Александрович тщательно прикрыл дверь кухни и начал ссыпать в большой заварочный чайник с петухами по бокам чай из разных пакетов.
—...Да вам всю жизнь было не до дочери, и тебе и твоей благоверной...
—Тетя, могут услышать. Тише. Прошу вас,— вздохнул он.
—Она ее просто бросила,— продолжала тетка, понизив голос. — Сучка щенка так не бросает. А ты ее нам с сестрой подкинул, и на уме у тебя были школа да твои гениальные творения... И добро бы добился чего-нибудь серьезного. Всего две книжки... Ты не больно-то любишь эту тему, но позволь спросить: много ли ты заработал с тех пор, как из учителей подался в писатели? Пианино старинное, прадедушки твоего еще,— продал. Продал! Серебро столовое заложил. Заложил! А я его в войну сберегла!
—Ничего, не буржуи,— сказал он раздраженно.
—Понятно, не буржуи, далеко до них. В долгах, как в шелках... Покойница сестра, конечно, поощряла тебя писательством заниматься, но открою тебе тайну: слез-то она из-за этого сколько пролила горьких...
—Прошу вас, тетя. Не надо о маме...— Он залил кипяток в заварочный чайник, обернулся и почти с ненавистью вгляделся в блестевшее от крема одутловатое лицо в вуальке мелких морщин и в старческих веснушках, в эту рыжим подкрашенную, седеющую голову с растрепанным, как всегда в конце дня, тощим пучком на макушке.
—Конечно, теперь что говорить. Мы с Верой тебе и твоей дочери жизнь отдали...
Нет! Все сегодня было некстати!
А как хорошо начинался день! Впервые за долгое время ему показалось, что работа сдвинулась с мертвой точки. Исчезла вымученность фраз, при которой каждое слово представлялось отысканным в словаре. Все сосредоточилось в едином горячем чувстве, дававшем смелость разом забыть то, что было написано прежде,— все эти отрывочные воспоминания блокады,— и начать заново, с довоенного времени, жившего в сердце щемящим ощущением стремительного сближения с ним всей массы внешнего мира, в какое-то неуловимое мгновение раздробленной о его душу на тысячи голосов, лиц, слов, мыслей, на миллионы предметов и понятий, которые вовек уж не собрать во что-то цельное.