Минуты две мы стояли молча. Нечаев снял суконную шапку без козырька, волосы на его голове слиплись и торчали, как сосульки. На острых скулах и смуглых щеках, уже густо осыпанных рыжей щетиной, поблескивали капельки пота. Он смахнул их шапкой, внимательно осматривая местность, сказал:

— Жарко в шапке... ни зима ни лето... упарился. — И замолчал, чутко слушая.

На соседнем дереве деловито стучали дятлы, где-то выше их, над вершинами кедров, надсадно скрипели кедровки, вокруг свистали, щебетали и тенькали невидимые пичужки. Но вот где-то невдалеке зацокала белка. Нечаев повернул голову на звук.

— Ишь ты! — улыбнулся Нечаев. — Сердится, дескать, зачем пришли. — Он сокрушенно вздохнул. — Не дошла еще белка, черная, как головешка, утром видел одну.

— Пока продукты разнесем по баракам, посветлеет, — попытался я успокоить охотника.

Точно не слыша моих слов, Нечаев повторил:

— Не дошла еще... А белка есть. От вертолетной площадки десять штук насчитал. Есть бельчонок. Есть. Побелкуем!

В голосе его слышались радостные нотки, и эта радость передалась мне. Помолчали. Наконец, я спросил:

— Иван Григорьевич! Зачем вы поднимаете каждую шишку на тропе и разбрасываете семена? И без того трудно идти.

Нечаев широко и добродушно улыбнулся:

— Привычка, брат. Двенадцать лет по этой тропе хожу и все поднимаю. А чего ей лежать на земле да гнить? А на ветке-то и белка быстрей отыщет и кедровка... Кедровка, брат, в нашей тайге самая главная агрономша-сеяльщица кедра. А с другой стороны, сам подумай: идешь, скажем, зимой по тропе, видишь, кедровая шишка! Пожуешь масленых орешков, глядишь, и силы прибавилось. Словом, и себе и белке корм...

— Да стоит ли овчинка выделки, Иван Григорьевич? Чудак вы, право! Одной каплей целый огород полить хотите — всех белок-то все равно не накормите...