Думать было больно. Она подняла голову и увидела Олега. «До чего нелепо! – промелькнула ясная мысль. – У него ужасное настроение, а тут еще я с глупым обмороком!»

Силы возвращались к ней. Держась за стену и опираясь на руку Олега, она сделала несколько шагов, пошатнулась, но не остановилась. Октябрьский ветер, летящий с реки, продувал улицу, как трубу.

– Какой чудесный ветер, – проговорила Лариса. – Взлететь хочется.

Но что случилось? Наверное, это от волнения, усталости и голода: ведь она не обедала; до летучки отвечала на письма юнкоров, а вот вычитать ответы после машинки не смогла. Строчки прыгали перед глазами. Она сжимала голову руками, терла лоб. После летучки, на которой выступил Максимов, она почувствовала себя еще хуже, хотелось увидеть Олега, а он не появлялся.

Вечером ее вызвал Полуяров, усадил на диван рядом с собой и прямо спросил:

– Что у вас с Олегом творится? Нервные бы какие-то оба.

– Что творится? – обиженно ответила Лариса. – Жениться нам пора.

– В каком смысле пора?

– Во всех смыслах, Павел Павлович.

– Я вот почему об этом заговорил, – осторожно сказал Полуяров. – Что бы там с тобой ни случилось, держи себя в руках, пожалуйста. Привыкай. Сгодится на будущее.

Ларисе было неприятно, что посторонний человек обо всем догадался.

– Вам легко говорить, – жалобно произнесла она, – а я растерялась от разных…

– Зря, – Полуяров помолчал и повторил: – Зря… Ты почему, извини за неподходящее выражение, нюни распустила?

Он был прав, и она промолчала.

Только вечером, когда в редакции уже никого не было, Олег зашел и нетвердым шепотом сообщил.

– Иду к шефу. Уточнять меру наказания. Как и следовало ожидать, Максимов пожаловался куда полагается. Шеф испугался и решил кончить дело побыстрее. Я каяться не намерен.