Сделан был очерк отлично. Слесарь паровозоремонтного завода Максим Максимов, задержавшись после смены у Доски почета, мысленно писал письмо товарищу в Каховку о своих друзьях, портреты которых видел перед собой.

Но никакого товарища в Каховке у Максимова не оказалось.

Услышав стук пишущей машинки, Николай оторвался от размышлений и стал перелистывать блокнот.

– Хороший очерк Олег написал?

Николай поднял голову и увидел перед своим столом Ларису Антонову. Рядом с ней стоял ответственный секретарь редакции Павел Павлович Полуяров.

– Умеет работать, – с детской завистью продолжала Лариса, щуря темно-синие глаза.

– Умеет, – иронически произнес Полуяров. – Самый обыкновенный очерк, средненький.

– Вы просто придираетесь, – возмущенно сказала Лариса. – Чем плох очерк?

– Я ко всем придираюсь – должность у меня такая, – едко согласился Полуяров. – А очерк плох тем, что плохо написан… Коля, строк тридцать под передовую. Желательно – интересных.

Полуяров скрылся в дверях.

«Нет, он ничего не знает о Максимове», – подумал Николай и проговорил рассудительно:

– Олег несколько небрежен к фактам. Я неоднократно предупреждал его…

Лариса вышла, глухо простучав каблуками по ковровой дорожке. «Гордячка! – обиделся Николай. – Трясется над своим Олегом, как наседка над цыпленком!.. Посмотрим, как ты сейчас будешь его защищать». Он встал и тяжело заходил по комнате. Преждевременная полнота старила его, и трудно было поверите, что ему нет и тридцати лет.

Что вы ни говорите, а жить тяжело… Крутишься, крутишься, а неприятности падают на твою голову одна за другой.

В комнату стремительно вошел, или вернее вбежал, Олег Вишняков, белокурый молодой человек.

– Приветствую вас, уважаемый зав! – весело продекламировал он. – Как очерк? Недурно, по-моему, получилось. Давно ждал случая использовать этот прием. Главное, правка была небольшая, самая либеральная. Каждый раз убеждаюсь, что от вмешательства чужого пера твое творение не улучшается. Представляю удовольствие Максимова. Не меньше десятка номеров, наверное, скупил.