Статеску боялись все в городе. Красные, стоящие торчком уши, казалось, специально созданные для подслушивания, крупный мясистый нос и толстые оттопыренные губы придавали ему вид простака. Статеску и в самом деле держался просто: при встрече всегда первый совал свою пухлую и липкую, удивительно белую руку. Кто-то сострил, что рука Статеску отличается от беременной жабы только тем, что она теплая…

Полуприкрытые веками глаза сыщика придавали его лицу стыдливое выражение. Но стоило ему, не мигая, взглянуть на собеседника — и человека будто замораживало. Широкие серые брюки обтягивали его выпиравший живот и болтались на кривых ножках. Концы отворотов лоснящегося пиджака постоянно загибались, а вокруг правого кармашка жилета, где он хранил старинные часы, расплылись жирные пятна.

И этого нескладного, неряшливого человека лавочники и торговцы приветствовали издалека. Ведь он был чуть ли не первым заместителем полицмейстера города! В Болграде поговаривали, что Статеску получает жалованья вдвое больше, чем его начальство. Люди коммерции заискивали перед ним, считая за честь пожать его потную руку.

Даже Александр Банков, знаменитый в городе адвокат и глава национал-жоржистской партии, встречая Статеску, размашистым жестом снимал шляпу и кланялся. Гаснер на праздники посылал Статеску отрез сукна, пару купонов шелка на сорочки и всегда удивлялся, почему сыщик ходит таким неопрятным… «И куда только он девает все это добро?» — говорил мануфактурщик.

«Деловые люди» города считали, что с сыщиком Статеску нужно быть в хороших отношениях, но нередко за его спиной говорили: «А не мешало бы ему сыграть в ящик…» Но на Статеску время, казалось, не влияло. Изо дня в день он ходил по городу, сжав свои толстые губы, и знал буквально все. Иногда, в вагоне первого класса он уезжал в Бухарест. В городе тогда шептались, будто Статеску поехал отчитываться перед генеральной дирекцией сигуранцы…