— Мне не нравится твой вид, — Ипполит повернулся к Эдуарду.

— Меня бессовестно обжали с квартирой, — ответил Эдуард. — Я поверил папе, а он меня беззвучно предал. Он молчал, когда решали мой вопрос.

— У Петра Александровича скверное настроение. Ты ведь знаешь, — вставил Вадим.

— А мне начхать! — Эдуард соскочил со стола и подошел к Вадиму: — Ты его оправдываешь… Подумаешь — несчастье! Возьмите наши радости — отдайте ваши горести! Человек остался один в четырех комнатах. А нас трое в купе. Ты знаешь, где я работаю? Соседи свет выключают. Подойдут, щелкнут — иди знай кто! Шесть семей. Что с тобой разговаривать, идеалист! Для тебя Киреев непогрешим — он знает толк в уравнениях математической физики. Скоро он тебя заставит яйца высиживать — смотри не подкачай!

— Ты никогда не отличался хорошими манерами, — смущенно произнес Вадим. — А на Киреева напрасно ты.

Эдуард раздраженно отошел. Ипполит старался скрыть улыбку. Ему жаль Эдуарда, но действительно это смешно. И надо же было проводить распределение квартир в отсутствие Ковалевского. Тот ценил Эдуарда. Да и на работу Бродский устраивался с условием, что дадут квартиру. Третий год ждет.

Вошла Люся. Наверняка она все слышала.

— Ах, какие вы эгоисты! — всплеснула руками Люся. — У человека личные неприятности…

Ипполит посмотрел на Люсю.

— …От Киреева жена ушла.

— Ну?! — Ипполит вспомнил маленькую женщину с глазами киноактрисы Симоны Синьоре.

— Можно подумать, что ей двадцать лет. Я всегда говорила — от женщины, которая играет на трубе, можно ожидать все что угодно, — солидным тоном продолжала Люся.