Намедни де-Пуле:

– Что же, моншер, тянуть-то? – сказал. – Только себя и ее мучаете. Засылайте сватов, да и с богом…

Никитин тогда ужаснулся: как можно! Сватов…

Но вот дивное утро, за Троицкой – зеленые луга, речка блеснула затейливым изгибом, невидимая точка звонкого жаворонка затрепетала в высоком небе. Что за простор необхватный! Что за несказанная красота!

И усмехнулся, вспомнив совет милого рассудительного де-Пуле. И произнес явственно:

– А почему бы и нет?

– Чаво? – обернулся извозчик.

– Денек, говорю, благодатный, – как глухому, закричал Никитин. – Ну, прямо-таки лето!

– Да лето-то лето, – согласился извозчик, – а зори холодные. Как бы часом цвет не побило…

Старик Михайлов возился в саду.

В затрапезном кафтанишке, в стоптанных сапогах с рыжими голенищами, он мало чем напоминал того всегда тщательно и даже франтовато, по-европейски одетого важного господина, которого чуть ли не весь Воронеж знавал, раскланяться с которым всякому бывало лестно, а пожать руку почиталось за великую честь.

– Господину городскому голове! – помахал картузом Никитин. – Жаждущего путника чайком не угостите ль?

– Иван Саввич, батюшка! Вот радость так радость!

Полою кафтана Михайлов вытер руки, трижды расцеловался с Никитиным и повел его в дом. И все сокрушался: такой гость дорогой, а девицы все, как на грех, укатили в город, и придется, видно, бесценному Ивану Саввичу поскучать с ним, стариком…

А Никитин подумал, что это и к лучшему, что не будет суеты и шума, не будет альбомчиков, которые обязательно стали бы подсовывать барышни, чтоб сочинил на память сколько-нибудь строчек.

– Полно, милый друг, – сказал он, – у девиц свои дела молодые, а мы, старики, и без них проведем время отлично. Ведь этакая красота кругом! Не наглядеться…