Дача стояла на самом обрыве. Деревянный балкончик, где они чаевничали, висел над бездной. Далеко внизу излучина реки сверкала переливчатой рябью, а дальше – простор русской земли, белоперые облака, легкий, прозрачный туман по самому краю полей.

– Под большим шатром голубых небес… – умиленно сказал Михайлов. – Какими еще другими словами выразишь эту нашу красоту!

Чай «лянсин» славился не крепостью заварки, но ароматом, пить его было наслажденье; медицина признавала его также как средство, бодрящее и улучшающее желудочную деятельность. Кроме того, «лянсин» способствовал застольному собеседованию друзей. Впрочем, Антон Родионыч и без того был говорун.

После чая он повел Ивана Саввича показывать свои новые акварели. Ему особенно цветы удавались, и то, что увидел Никитин, было действительно недурно. Особенно скромный букетик подснежников в глиняной карачунской махотке.

Затем неугомонный старик потащил гостя в сад, в бело-розовый бурун цветущих деревьев. Там была тишина, жужжанье пчел, прозрачный переклик иволги.

Садовник, щуплый старичок с розовым личиком купидона, вытянулся перед господами и неожиданно густым басом гаркнул:

– Здррравия жалаим!

– Ну что, служба, – спросил Михайлов, – как прикидываешь, убережем цвет-то? Что-то зори сумнительны.

– Это верно, – согласился купидон, – зори сумнительные… Нонче чагу станем жечь, авось пронесет господь.

– Боже, как хорошо! – прошептал Никитин.

– Это что, вот поближе к вечеру соловьев послушаем… Их тут у нас тьма темная!

Михайлов хвалил соловьев, толковал о предстоящем строительстве железной дороги, чугунки. Вспоминал друзей – Второва, Придорогина, Милошевича, – вот время было!

– Золотой век-с, – печально вздохнул.

– Одних уж нет, а те далече,. – сказал Никитин.

И снова подумал о Наташе – как она там, в своем Высоком, где весна голая, потому что еще и сада нет, а только тощие хворостинки с бирками-дощечками, на которых генеральской рукой выведены карандашом названия яблоневых сортов. И снова, как утром, твердо решил, что сделает формальное предложение. «Не могу без вас! – так прямо и скажет. – Решайте же, радость моя!»