— Нет, нет, а ты вот про нас-то опиши! — Лешка стучит Николая Ивановича по спине. — Как мы в город-то с Егоровичем ездили. А Николай Иванович? Как зубы-то дерьгали…

Но Николай Иванович знает, что мне давно известно это, по его мнению, совсем не интересное дело. Он поднимается и топает о лужок сапогами:

— Пойдемте-ко спать! Время много.

— Спать! Тебе только бы спать! — намеренно сердито ворчит Лешка и поднимается сначала на четвереньки. — А женка рассердится, ежли уснешь раньше ее! Гляди, Николай Иванович, как бы хуже не было.

Николай Иванович не отвечает, мы прощаемся и расходимся по домам.

Все затихает в деревне, все засыпает, один костер еще дымит у реки. Белый дым тонким, прямым, очень высоким столбом уперся в зеленое небо. Сумрак, тишина. Но я знаю, что едва успеет погаснуть вечерняя заря, как на севере, чуть правее того места, где она только что потухла, родится дальний, еле уловимый отблеск утра. «Целуются зори», — говорят в народе про эту странную пору.

Я запираю ворота, задергиваю занавески и зажигаю настольную лампу… Если б Николай Иванович узнал в точности про мой бюджет, он бы схватился за голову. А Лешка? Лешка посоветовал бы бросать это дело и садиться на трактор. Хорошо еще, что они не знают, как я писал про них целый киносценарий. О том, как они втроем ездили в город…

Дело было давно, лет двенадцать назад. Николай Иванович нынче на пенсии, а тогда работал бригадиром, Лешка же ходил в холостяках и даже не служил в армии. Я учился в Москве, но довольно часто бывал в здешних краях.

О поездке, которую вспомнил сегодня Лешка, здесь говорили тогда все. Особенно охотно рассказывали о ней сами ее участники, причем с такими невыгодными для них подробностями, что если б, не дай бог, по моему сценарию был поставлен фильм, они бы схватились за головы. Впрочем, ничего и особенного, из ряда вон выходящего с моими друзьями не произошло.