Однажды в деревне выдалось праздное — под носом у сенокоса-время. (Я повторяю: дело происходило лет двенадцать назад.) Только что закончился сев, косить же на силос было еще рано. Лешка страдал от безделья. В тот день он по вешней привычке встал вместе с солнышком. От нечего делать обошел вокруг своего холодного ДТ-54, на котором засохла многопудовая глина. Пнул в гусеницу, по-приятельски подмигнул трактору и, как всегда, пошел к бригадиру.

Босой бригадир тоже, как всегда, сидел на крыльце. Поздоровавшись, Лешка оторвал от газетки на цигарку, и вдруг, как он любил рассказывать позже, его даже ошарабошило:

— Николай Иванович! А Николай Иванович?!

— Ну?

— Ты погляди, чего куришь-то. Ведь самого себя куришь! — Лешка читал свернутую гармошкой газету — «Участник предстоящего слета передовиков Н. И. Воробьев… Нэ. И…закончил сев яровых и льна за десять календарных дней…»

— Чего?

— Про тебя, говорю, написано!

— Не ври.

— Я те говорю. Тебя пропечатали. Вот и колхоз указан. Бригадир, надо полагать, не поверил — он недоверчиво

взял газету, прочитал.

— Хм! И вправду про меня.

В это время и подошел к ним соседский старик Егорович, вступил в разговор, потому что поговорить любил.

— А ты бы, Олешка, женился, дак дури-то в тебе сразу намного бы убыло, — в который уж раз начал агитировать он. — Вот у меня зять Станислав. На хорошей должности, квартиру отдельную дали. В гости в каждом письме зовет.

— Я что, дурак? До службы жениться!

— Ну, гляди, дело твое, — сказал Егорович и отступился.

Позже Лешка рассказывал, что, не подойди Егорович как раз в этот момент, ничего бы и не было — он, мол, съездил бы в город по-людски, вдвоем с Николаем Ивановичем. По словам же Егоровича, виновата была Лешкина тетка Настасья да его, Егоровича, старуха, которых сунуло так не вовремя.