— Нет, Акимовна, спасибо.

— Да ты бы дровец-то поколол пока?

— Да я как… Я это с почтением. — Николай Иванович ругнулся про себя. — Топор-то есть?

— Есть, есть. В сарайчике топор-то, — сказала Акимовна.

— Нет, Акимовна, вроде топор-то в чурке. Фаинка утром колола, да в чурке и оставила, — сказала Настасья.

— Ну дак и ладно. Поколи, Николай Иванович, по силе возможности.

Николай Иванович ушел колоть дрова, а Настасья закрепила его положение.

— Ты уж, Акимовна, пусти его ночевать-то.

— С богом, девушка, с богом. Можно в комнате, а можно и в сарайке постлать.

— Ну и ладно, ночи теперь теплые. Да где у тебя квартирантка-то? Фаинка-то?

— Лучше не говори! Ноне у нее два выходных, бегает где-то. С утра парня в солдаты провожали, так и она тут была, парень-то с ихнего производства. Пляску подняла. Ушла, да и нету до экого время. — Акимовна пошептала что-то на ухо Настасье.

— Ой, ой! — Настасья всплеснула руками. — Ой, глико, что делается-то, ой…

— До того, милая, народ избаловался — бога не чувствуют, все только вино пьют.

— Пьют, Акимовна, пьют, девушка. Ведь вон и в деревне до того мужики допили, что ничего уже и не понимают. А в городе-то?

— Ой, ой, и не говори, — сокрушалась и Акимовна. Дровяная груда за сарайкой была уже очень большая, а Николай Иванович хрястал и хрястал, колол чурки через плечо. Поленья со звоном разлетались в стороны. Лешка в сарайке, потревоженный, перевернулся на другой бок и продолжал храп.

В стену сарайки ударило очередное полено, и Лешка вдруг перестал храпеть, очнулся. Сел на помосте, не зная, где он и сколько времени. Огляделся, ничего не понимая. За стенкой кто-то колол дрова. Лешка встал, походил. Выхода не было, дверь была заперта снаружи. Лешка нащупал берет Стаса, натянул на голову, стал вспоминать, что произошло. Он пособирал по карманам денег: оказалось пять рублей вместе с мелочью. Как раз на пароходный билет…