Три друга стояли в кузове над кабиной. Праздничные, глядели вперед. Все трое принарядились, стали серьезнее: Николай Иванович в двубортном костюме с галстуком, но в. сапогах и в кепке. Лешка тоже в костюме, но в соломенной шляпе и в ботинках. На Егоровиче был всегдашний картуз, сапоги, брюки хэбэ, а также шерстяной, из другого комплекта, пиджак и темно-синяя, в крупную белую полоску рубаха. Егорович рассуждал:

— Чего я в жизни не люблю, так это в дорогу с бабами. Да еще с ребенками нянчиться. Самое это последнее дело. А в дороге с бабами тоже одна морока. Ты, Олексей, как от Настасьи-то отвертелся?

— Я ей говорю: кресная, мы только под вечер поедем…

— От молодец!

— Говорю, пароход перешел на летнее расписание.

— Добро, ладно, хорошо!

— Говорю: кресная, мы не утром поедем, а вечером. Она и поверила.

Вдруг Лешка, не жалея новые брюки, бросился в кузов, дернул мужиков за полы, чтобы сделали то же: у поворота, около изгороди, стояла Настасья с корзиной и заранее «голосовала», ждала машину. Но шофер был предупрежден, и машина не остановилась. Все трое долго лежали в кузове. Лешка выглянул, когда выехали на безопасное место.

— Все, теперь все!

— Осталася? — Егорович тоже выглянул из-за кадушки с рыжиками. — Добро, ладно, хорошо!

— Намаялись бы с ней, — сказал Лешка, как бы оправдываясь перед молчавшим Николаем Ивановичем. — Пусть дома сидит. В религию, вишь, ее потянуло.

Закурили. Машина стелила колеса, переваливаясь по дороге через веселый, горушками, березовый лес.

— Мы как приедем, так первым делом к зятю Станиславу…

— Рыжики твои сдадим в камеру хранения. Адрес-то зятев не забыл?

— Я его назубок помню. Да вот и конверт взял. Егорович достал из картуза старый конверт.

— Места всем троим хватит, квартера большая. Машина вдруг ткнулась и забуксовала. Подождали —