— Это уж точно, — сказал Лешка, — намаешься с ними.

— А уедем, да и крышка!

— Оно верно, до сенокосу бы съездили…

— Ну!

— Поездом или пароходом?

— Лучше пароходом.

— Придется ехать, — сказал Николай Иванович, и дело было решено.

…Позже он говорил, что если б не Лешка с Егоровичем, то ни за что не поехал бы — это, мол, они уговорили его. Но я-то знал, что Николаю Ивановичу, конечно, хотелось побывать на совещании передовиков.

Все трое накануне поездки спали плохо. Уснули только под утро.

Белая ночь расстелила над деревней ласковые, нетревожные сумерки. Розовели, белели, желтели цветы в родимых полях, расходились по речке матовые туманы. Лошади ржали в ночи, тоже понятно и ласково. Ласточка завозится в теплом гнезде над окном, почиликает что-то сквозь сон. Либо вздохнет во дворе корова, и снова все тихо. Только дергач неутомимо сказывается за омутом. И так хорошо дома, на своей земле, понятной и близкой любою своей травинкой! Лешка спал на повети, в пологе, спасаясь от комаров. Ему снился веселый город, он, Лешка, сидит в ресторане и курит толстую папиросину. Николай же Иванович всю жизнь мечтал посмотреть цирк либо зверинец. И ему тоже снилось что-то непонятно волнующее, невиданное. Егорович, ворочаясь на деревянной кровати, не спал совсем, но как наяву видел зятя Станислава, высокого, уважительного. Зятя он знал только по переписке, но явственно представлял его: высокого, уважительного. И обязательно в шляпе. Егорович воображал в уме, как заходит в новую квартиру, как зять Станислав усаживает его на диван и степенно отцом называет его. Потом они идут с зятем по городу, идут вставлять Егоровичу зубы, и все люди, даже большие начальники, с почтением смотрят на них.

Утром на пыльной, не очень гладкой дороге по-медвежьи зарычала сельповская машина, идущая за товаром к ближайшей пристани.