— Ух, мать честная, еле успели!

— Билеты ваши дайте!

— Чего?

— Билеты, говорю, покажите! — горячился матрос.

Лешка нашел наконец билеты, отволок в сторону кадушку с рыжиками. На палубе все трое долго приходили в себя.

Пароход плыл по реке с музыкой. Он был набит битком.

Лешка с Егоровичем оставили кадушку под присмотром Николая Ивановича, решили сходить в буфет. Пробираясь в толкучке, Лешка вдруг остановился и выпучил от удивления глаза: на нижней палубе сидела и жевала булку Настасья. Лешка дернул Егоровича за рукав, чтобы скрыться, но Настасья успела их углядеть и несказанно обрадовалась. Лешка небрежно подошел к ней.

— Это… кресная… Ты чего, поехала, что ли?

— А я, Олеша, сидела-сидела на лавке да на улицу и пошла. Думаю, чего до вечера ждать? Ты уж не сердись, что вас-то не дождалась…

Лешка то ли крякнул, то ли кашлянул:

— Надейся вот… на тебя…

— Машину-то останавливала, да машина-то не остановилась, а я и пошла пешком. Вы-то как добрались?

Лешка не ответил на этот вопрос.

— Ну ты, кресная, вон за рыжиками погляди, — сказал он. — Мы в буфет сходим.

— Погляжу, как не погляжу. А вы уж не оставьте меня-то…

— Сиди тут, никуда не ходи. Пошли, Николай Иванович!

Все трое отправились в буфет.

— Добро, ладно, хорошо. — Егорович сердито крякнул. Настасья перебралась к рыжикам, она была довольна.

Здесь, у кадушки, она почувствовала себя как дома. Чему было радоваться? Позже все товарки ругали ее за то, что связалась с мужиками. Ехала бы, дескать, одна, намного было бы лучше. Но уж так повелось, что с мужчинами в дороге считалось спокойнее, и Настасья была очень довольна.

Шлепали по воде колеса, наяривала где-то гармонь. В буфете стоял дым коромыслом, допивали последнюю бочку пива. На корме пели. Все понемногу утряслось: места стало больше, люди разговорились друг с другом. Настасья угощала соседку по палубе пирогом и рассказывала про свою жизнь.