– Любовь… Знаем мы эту любовь… Ты вот лучше за своим муженьком посматривай, а то будет тебе любовь… На Плющихе.

– А что мой? Мой ничего…

– Тоже шофер. Не зря их в кино протащили. Так то таксист, ему деньгу зашибать надо, и то время нашел, а твой весь день сачка давит. Поневоле зашуруешь.

– Что-то вы не то говорите, мама, – сказал Иван, обгладывая куриную кость.

– Знаю, что говорю. Не зря про шофера кино показали. Может, тебя и вывели на чистую воду, только под другой фамилией.

– Вы бредите, мама, – сказал Иван вежливо.

– Небось застукали твоего сизаря на Плющихе, возле трех тополей, вот и сочинили кино, – теща все больше и больше входила в роль конферансье.

– На Плющихе нет никаких тополей. Один был, да и тот поломали, четвертинка осталась.

– Ага! – обрадовалась теща. – А ты откуда знаешь?

– Проезжал мимо.

– Ага! Проезжал!

– Ну и что? Проезжал. Мне уж по Плющихе и проехать нельзя?

– Слышишь, Варенька, – закричала теща. – Он таскается на Плющиху!

– Не таскаюсь, а вожу мимо мясо.

– Мясо! Знаем мы это мясо! Третьего дня в помаде домой заявился!

– В какой еще помаде? – удивился Иван.

– В такой! В рыжей!

– Это не помада, – заступилась за мужа Варенька. – Это килька. Я нюхала. Рыбой пахнет.

– Рыбой! Знаем мы эту рыбу, – не сдавалась теща. – В рыбном магазине она работает, потому твой мужичок и рыбой пропах.

– Я портвейн килькой закусывал, – подал голос Иван.

– А почему он вдруг пить перестал? – теща даже засияла, найдя наконец объяснение Ивановому странному поведению. – Ради нее… Плющихи, пить он перестал. Чтобы после работы ее в лес можно было возить. От инспекции он пить перестал.

Иван даже вытаращил глаза от такой наглости.

– Ах ты, старая карга! – закричал Иван, терпение его лопнуло. – Ради тебя я пить бросил! Ради тебя хожу весь вечер трезвый, как дурак! Сковородку ей еще купил!