— Отведите в ветоколоток, — подал Ветров поводья левофланговому. — Можете сами идти к лекпому? — обернулся он к Люшкину. — Идите.

Ветров начал что-то объяснять красноармейцам, чего уходящий Люшкин уже не слышал.

Он шел в эскадрон без дум, машинально, еще не осознав, он виноват в происшедшем или обстоятельства. На полдороге ему встретился сорвавшийся с привязи вороной жеребец. Цепочный чембур, вырванный вместе со скобою, гремел разноголосыми колокольцами. Жеребец, боясь заступить, нес чембур немного в стороне, как пристяжной, откинув голову влево. Из конюшни выскочил дневальный и, размахивая малиновой фуражкой, кричал:

— Бур-лак сорвалсы-ы! Убирайте кобыло-ов!

Бурлак пользуется в эскадроне нехорошей славой уроса и злобного лягаша. За время пребывания в эскадроне он покусал не одного ротозея-дневального, за что был нелюбим красноармейцами и, несмотря на запрещение, неоднократно жестоко бит. Люшкин знал о его похождениях по прикрашенным рассказам кадровиков и однажды вечером специально ходил, в конюшню посмотреть. На фанере у стойла было написано: «Бурлак. Осторожно, бьет задом и передом и кусает зубами. Уборщик Карпушев». Жеребец встретил тогда Люшкина злыми, налитыми кровью глазами и предупреждающим всхрапом.

Когда Люшкин обернулся, наперерез жеребцу скакал Ветров. От офицерского кладбища навстречу Бурлаку бежала группа пеших красноармейцев. Едва Ветров поравнялся с Бурлаком, как тот вскинул задом, и лошадь Ветрова, прихрамывая, заковыляла в сторону.

— Тпру-у! Тпру-у! — доносилось с поля, а Бурлак несся прямо на отскакивающих красноармейцев, будто их тут и не было. С конюшни на неоседланном комиссаровом Банате во весь опор проскакал комэска Гарпенко с длинной жердью, на конце которой болталась веревочная петля. Бурлака комэска догнал у старого учебного окопа, где тот поймал-таки одну лошадь и, схватив ее зубами за гриву, давил к земле; а лошадь ревела протяжно и горько.