— Ну, до свиданья. Пусть догоняет Илья-то. Я потихоньку.

Красноармейцы осмотрели запряжку, деловито заглянули зачем-то под повозку и начали расходиться.

— Липато-ов, сто-ой! — закричал выбежавший из казармы Шерстеников, завленуголком и оторг комсомольской группы.

— Тпру-у, черт! Чего опять? — обернулся Липатов.

— Хлеба-то взял?

— Ну-к что ж, не взял.

— Вот тут полбуханки, — сунул Шерстеников сверток между мешков, — а это книжки про агроминимум и колхозный устав. Слышишь? Раздай там, да прежде свяжись с комсомольской ячейкой, узнай, сколько их там, в каких докладах нуждаются, как с избой-читальней. Слышишь? Липатов! Постой-ка! Тпру-у!.. Вот погоди, я на ячейке поставлю, — пригрозил Шерстеников поехавшему было Липатову. — Узнай там, может, беседу какую или что. Узнай там. Слышишь!

— Отстань, слышу, — едва сдерживая себя, прогудел Липатов. — Можно ехать?

— Езжай. Потом заметку напишешь, да постарайся, чтобы они тоже прислали заметку, я оставлю для них два места. Так узнай, смотри, — уже вдогонку кричал Шерстеников, а Липатов стегнул лошадей и взял рысью.

Мимо Шерстеникова, вспоминавшего, что он еще упустил наказать, пробежал Илья, и, когда обернувшийся Липатов остановился, Шерстеников расслышал отдельные непечатные слова трубного липатовского голоса.

— Матюгается, холера, — покачал головой оторг и, повернувшись, зашагал обратно к эскадрону.

По дороге Ковалев несколько раз пытался заговорить с Липатовым, но тот только мычал. Илья, отступившись, нашарил между мешками книжки, посмотрел их и бросил опять туда же, пожевал хлеба, предусмотрительно сунутого Шерстениковым, и, свернувшись, задремал.

Деревня встретила их совсем не так, как предполагали в эскадроне. Некоторые мужики, узнавшие, что они привезли овес Игнату Ерепенину и Агафону, смотрели на красноармейцев как на несусветных чудаков.