Липатов, которому надоела эта болтовня, начал сердиться.

— Так вы так и не покажете, где Ерепенин живет? — недовольно обратился он к мужикам.

— Игнат-то? Да вот он! Сам покажет.

Мужики протолкали к повозке растрепанного, босоногого мужика лет под пятьдесят. Он подошел, моргая, и глупо шмыгая носом.

— Садись, кажи, где живешь, — буркнул ему Липатов.

Мужик продолжал стоять, неловко одергивая рубаху.

— Ну, что же ты?

— Так, ежели, — заикал Игнат. — Так, ежели чижало там или что, так не надо. — Он отвернулся в сторону, нахмурившись.

— Вперед ехать или назад? — стараясь говорить мягче, спросил Липатов и опять рассердился и на свой глухой голос, и на Игната, и на мужиков.

— Сзади он живет, — подсказал один старик, — самая крайняя изба.

— Н-но, гад! — хлопнул Липатов по коням и, круто повернув, поехал.

Игнат догнал его и пошел рядом.

— Эх ты, дядя Игнат! — упрекнул его Илья. — Они тебя костерят, а ты тут же и молчишь.

— Не привыкать нам, сынок.

— А ты отвыкай.

Когда они въехали во двор, солнце уже село. По улице, трезвоня боталами, нарасшарагу из-за полного вымени, шли коровы. Овцы торкались между ними, и, ежеминутно теряя друг дружку, жалобно блеяли.

Липатов, узнав, что яровое не навозится, выругал потихоньку Курова, сующего свой нос везде, где даже его и не спрашивают.

— Давай, что у тебя есть — соху или плуг, — спросил он у Игната.

— У меня, — замялся Игнат, — нету.

— Ну, попроси у соседа.

— Не дадут.

— Да что это за народ у вас такой живет тут?

— Я пойду, — вызвался Илья и, оправив гимнастерку, позванивая шпорами, вышел на улицу.

— Ишь, черт! — заметив на Илье выходные, ярко-голубого сукна брюки, заворчал Липатов. — Вырядился, будто на спектакль приехал!