Он растер лошадям плечи и ноги, сунул им сена и вошел в избу. Наполовину выбитые стекла окон избы заклеены газетами; печь, занимающая треть избы, полуразвалилась; на бревенчатых задымленных стенах кое-где приклеены картинки от конфет и папирос. Даже икона облупилась — у Николы слезла краска с носа и правого глаза, порыжевшее от времени дерево безобразило лицо изображения. «Как они молятся такой... морде?!» — подумал Липатов.

С пола на Липатова смотрел сидень-рахитик с огромными глазами, в которых светились печаль и застывший испуг; тонкие, как змеи, ноги были подвернуты под себя. От него нехорошо пахло.

— Здравствуйте, — превозмогая отвращение, поздоровался Липатов.

— Милости просим! — ответила хозяйка, жестом приглашая сесть на лавку.

Липатов, едва не касаясь головой матицы потолка, прошел и осторожно опустил свое огромное тело на лавку; лавка взвизгнула и, глухо шипя, подалась.

— Плохо вы живете, — еще раз оглядываясь, сказал Липатов.

— Плохо, — безразлично ответил Игнат.

— Плохо, а умирать вот никому не хочется. Даже вот ему, — кивнула головой хозяйка на сына-рахитика.

— Где земля-то у вас? — переменил тему разговора Липатов.

— Земля-то тут, шагов двести. Совет-то вот наделил, а я вот никак не справлюсь, — как бы извиняясь, ответил Ерепенин.

— Кажи давай, посмотрим, — поднялся Липатов и, выйдя из избы, глубоко вздохнул, радуясь свежему воздуху.

Они прошли через зады. Игнат показал свою землю, которой хватило бы на пять мешков, а не на два, и опять, как будто извиняясь, рассказал, что луга наполовину проедены за овес и что до свежего придется проесть остальные.

— С войны вот так маюсь, год от году все хуже и хуже. Возьму лошадь, а она месяца через три-четыре свернется, не то загоню, не то такая непутевая попадет. Сначалу корову продал, потом другую, одежонку какая была, да так вот пошло и пошло. Двое сынишек в пастухах, дочь на огородах работает, сам уголь томлю и все-таки ни в тую, ни в сюю.