Заговорил до сих пор молчавший Баскаков.

— Тут насчет денег говорили. Ета... как ее...

Баскаков покраснел, кашлянул и, рассматривая носки своих сапог, докончил:

— В случае чего, можно и нам... три рубля, вчера от матери.

Не поднимая глаз, он достал трешницу и заметно дрогнувшей рукой протянул ее Курову.

Куров смотрел на Фому недоумевая, потом вспыхнул и, толкнув Липатова локтем, бросил.

— Тащи лист бумаги!

Вскоре Баскаков расписался в подписке трех рублей на индустриализацию. Куров вытащил накопленные девять гривен, положил на лист бумаги и тоже расписался. Выложил пятаки Липатов, пересчитал и под молчание взвода тоже расписался.

Подписной лист с деньгами положили на межкроватный столик, к нему подошел Карпушев, положил четыре рублевки и почему-то на цыпочках ушел за группу молча сидевших товарищей.

Савельев слазил в свой сундучок, не поднимая глаз прошел к столику и положил на него шесть рублей серебром.

Красноармейцы чувствовали себя неловко, будто они сделали такое, от чего стыдно. Люди по одному поднимались с коек на цыпочках, по-утиному раскачиваясь, выходили в коридор.

В остальных взводах в эти дни было то же самое. Лихорадка, охватившая страну, передалась и эскадрону. Красноармейцы, сгруппировавшиеся вокруг коммунистов и командиров, по ежедневно новым сведениям видели, что вся необъятная страна, охваченная новым подъемом, зашевелилась в исполинском движении. Они ожидали, что это движение многомиллионного народа неминуемо должно захватить и эскадрон, в этом они были убеждены и теперь желали только одного: чтобы скорее определилось их место в этом движении, определилась бы степень участия.

Вот почему сегодня не надо было Шерстеникову бегать по взводам и кричать: «На партейное собрание! Партейцам и комсомольцам обязательно, а которые беспартейны — желательно, всех. Айдате! Сейчас открывать». Ленинский уголок сегодня был набит до-отказа.