И когда отсекр ячейки Робей, зачем-то постукивая карандашом по графину, поднял голову, на него в упор смотрело несколько десятков пар глаз, нетерпеливо говорящих: «Чего волынишь? Давай живо».

— Открытое партийное собрание ячейки ВКП(б), совместно с комсомольцами, считаю открытым, — пробубнил он привычное и надоевшее. — Прошу наметить председателя и секретаря.

— Смоляк!

— Ветров!

— Хитрович!

— Хватит! — недовольно оборвал кто-то. — Двоих надо только.

— Так, — чиркнул Робей по пустому листу. — Может, всех троих? — зашнырял он по лицам коммунистов.

Доклад об итогах Всесоюзной партконференции делал Смоляк. Он говорил жарко, с непоколебимой верой, как могут говорить только старые военкомы.

Размахивая рукой, как на боевой рубке, Смоляк врубался в сознание красноармейцев с таким же лихорадочно-безумным остервенением, как он это делал в боях гражданской войны.

Мощные хлопки, гарьканье и неистовое топанье глушили слова Смоляка. И когда он звал к преодолению трудностей, к усилению темпов, вздувались жилы на красноармейских лбах, будто они уже подставляли свои хребты под пятилетку и, сгибаясь под ее тяжестью, с кряхтеньем повезли ее к заветной цели.

Смоляк плюхнулся на скамейку взмокший и опустошенный.

— Перры-ыв! — крикнул кто-то из задних рядов. Красноармейцы, как вспугнутые, вскочили и заторопились к выходу. Председательствующий Ветров стучал по графину и по столу, но все уже выходили. И тогда, чтобы реабилитировать себя как председателя, он крикнул:

— Объявляю перерыв на десять минут!

— Хватился, — усмехнулся Куров, — когда уже все разошлись!

Разбирая подвинутые Хитровичем записки, Смоляк ревниво ловил долетающий красноармейский гул, стараясь по нему определить настроения. «Трактор... промышленность... рабочие... буржуазия...» — долетало до Смоляка, и этих отрывков ему было достаточно. Он уже знал, что доклад до сознания красноармейцев дошел.