— В городе-то как жил? Небось барышни знакомые были?

— Быть-то, конечно, были, медички вот, штучки три все бегали, да разве я променяю на них тебя! Никогда не променяю!

— Сволочь! — бормотал взбешенный Баскаков. — Да они на тебя смотрели-то только потому, что ты со звездой красноармейской. И как это у человека хватает смелости!

Возмущенный враньем Миронова, Фома хотел уже уйти, но в это время Миронов обнял девушку и поцеловал. Крепко зажмурившийся Баскаков трепетал, как поджариваемый. Обида за себя и за нее, которую он считал обманутой, душила его. Миронов же продолжал врать о своих несуществующих качествах, и кавалерийской лихости. Он размахивал руками, притопывал, дзенькал шпорами и, вероятно, сам верил, что он действительно герой. Девушка, запрокинувшая голову на изгородь, с полураскрытым ртом, казалась спящей...

Когда первые проблески утренней зари разрядили рощу, Миронов спохватился.

— Надо идти, скоро подъем, — с тревогой, сказал он, вставая. — Ты проводишь меня?

Девушка тоже встала, и они пошли через окраину в рощу.

Мучимый раскаянием и еще более заинтригованный, Фома пошел следом, прячась за изгороди, углы построек и деревья рощи.

— Ухожу сейчас, прощай! — вполголоса говорил Миронов и, притянув девушку к себе, сдавил ее, поднимая.

— Не надо... Не надо, — услышал отвернувшийся Баскаков и, свалившись на полусгнившую прошлогоднюю листву, заскреб ее ногтями, в отчаянье сжимая челюсти...

— Тьфу, черт кургузый! Откуда тебя под руку принесло? — услышал он над собой раздраженный голос Миронова. — Спугнул, кудлатый... Убежала... Да ты чего? Чего с тобой? — с тревогой спросил Миронов. — Ты как сюда попал?

— Видала она? — сухо, не поднимая головы, оборвавшимся голосом спросил Фома.

— Чего? Тебя-то? Вот именно что... Все дело из-за этого и расстроилось... Ну, пошли.