— Солома?

Всем хотелось верить, что горит далеко и горит только жнивье и солома. Однако тревога нарастала, холодок закрадывался в сердце. А что, если не жнивье? Что, если горят… копны?

Анисим Артемович, мрачно вглядываясь вдаль, начинал сердиться.

— Давно загорелось? — спросил он.

— Кто его знает… Мы недавно заметили.

— Ну-ка, Гришка, разуйся — и на вышку! — скомандовал Анисим Артемович сыну. — Да быстрее!

Гриша молча сорвал с ног запыленные солдатские ботинки и, став товарищам на плечи, кошкой полез наверх. Внизу все притихли, ожидая его сообщений. Стояли, закинув головы, напряженные, сосредоточенные.

— Ну?

— Кажется… в «Днипрельстане».

— У Петра! — вскрикнула Аленка, в ужасе глядя на отца.

А он, не обращая на нее внимания, свирепо кричал сыну:

— Внимательно смотри мне! Где именно?

— За Соленой балкой… Только не разберу: чи там, где комбайн ходил, чи левее, во второй бригаде… Нет, как раз во второй!

Анисим Артемович покачнулся, как от сильного удара.

— Чего ж вы стоите? — вдруг пошел он на трактористов, на дочь, на всех, кто стоял рядом. — Уши вам позаложило? На второй у них пшеница еще в копнах!

Трактористы молчали, будто сами были виновниками пожара. Гриша, спустившись с вышки, стоял с тяжелыми ботинками в руках, часто дыша.

— Папа…

— Цыть!.. По агрегатам! — во весь голос закричал Артемыч, стискивая кулаки. — Заводи! Пускай! Полным ходом!

Не прошло и пяти минут, как оба трактора вместе с плугами уже грохотали по полю, идя напрямик к зловещему огню.

Передний трактор вел Гриша. Штурвал дрожал в его руках, как горячий пулемет. За спиной у него стояли Аленка и отец. Их нещадно трясло и подбрасывало: тракторы шли на максимальной скорости. Но сейчас для Анисима Артемовича любая скорость казалась недостаточной. Придерживая свой картуз, чтоб не сорвало ветром, он кричал у сына над ухом: