я вернулся с моими колоколами, обосновался здесь, нашел себе луг, с горькой землей целуюсь, как согнутый куст. Ибо необходимо повиноваться зиме, позволить ветру подняться в тебе самом, и вот уже падает снег, сегодня сливается с завтра, ветер — с прошлым, надвигается стужа, под конец мы одни, наконец, замолчим. Спасибо. Посол Я жил в переулке, куда сбегались помочиться собаки и кошки со всего Сантьяго де Чили. Это было в 1925-м. Я запирался и наедине со стихами переносился в Сад Альбера Самена, к пышному Анри де Ренье, под голубые веера Малларме. Нет лучше средства против мочи множества окрестных собак, чем хитроумное стекло, девственно чистое — свет и небо: окно во Францию, в свежие парки, где непорочные статуи — это было в 1925-м — обменивались мраморными одеждами, мягкими от прикосновений долгих изысканнейших веков. В том переулке я был счастлив. Много позднее, годы спустя, став послом, я приехал в Сады. Но поэты уже ушли. И статуи меня не узнали. Все Я, может быть, и не я, может быть, не сумел, не состоялся, не видел света, не существую: что это значит? И в котором июне, в какой древесине я рос до сих пор, продолжаю рождаться! Или не рос, не рос, а умирал постепенно! Я вторил в дверях звучанию моря,