Внутри самолета все притихли, объединенные одним чувством. Пришла минута, когда человек делает шаг в наступающее будущее, когда всякий, даже не ведающий сомнения, покорён и охвачен таинственной силой, сейчас откроющей свое лицо.

Объятый ужасом, не в силах противиться приближающейся судьбе, самолет неистово взревел, сумеречной страстью проложив начало пути. Листки газет выпали из ослабевших рук пассажиров и усыпали проходы. Напряженная утроба самолета вспыхнула, яростью преодолевая собственный страх, в гуле и раскатах утверждая единую людскую волю. Ту, что ведет через наполненные змеями леса, снежные пики и кишащие пиратами океаны, ту, что во всяком взлете самолета напоминает человеку навсегда ушедшую молодость человеческой нации.

Самолет расстался с землей, и выше облаков открылась иная красота. Ничем не связанная с земным миром, она всякий раз удивляет поднявшихся к ней людей. Они смотрят в ее сторону через стекло и, скучая, засыпают, не зная, как понимать ее. Это отсутствие конкретности пугает человека. Он стремится придать ей знакомые контуры, называет ее облаками или дымкой, но всякий раз, чувствуя свое бессилие, отступает, не зная, что с ней делать. Человек не может принять ее вне своих объяснений, и только самолет, отдавшийся ей, усмиривший свой огненный жар страстей, принимает ее форму. Его усыпанное серебром совершенное тело - сияя красотой и покоем - кораблем плывет в миру посвященных, неся внутри спящих, закрывших на все глаза людей.

Подумав так, Саша оторвал взгляд от облаков и оглянулся на спящих соседей: ему стало интересно, что за люди в самолете, он встал и пошел по салону. Многие спали, а те, кто болтал, легко перекрывал шум двигателей. "Вот я и дома", - подумал он и вспомнил французскую толпу - какая тихая она оказалась! Словно никто не говорил в полный голос, так что, прилетев в Париж, он решил, что у него заложило с самолета уши.