— Дядька, которому я чинил телевизор, так не считал, — засмеялся он. — Раз уж мы заговорили о пользе для мира, скажи, пожалуйста, ты ведь не живешь для своего счастья — что ты принесла миру?

Мне нечего было ответить. Я расстроилась. Выходило, я никому ничего хорошего не делаю, даже себе.

— Гелий, скажи, пусть тебе так хорошо, но почему ты считаешь себя самым счастливым на свете?

— Самым, не самым, какие пустяки, — он улыбнулся и замолчал, глядя вдаль — туда, где кончалось озеро. Я тоже уставилась на горизонт, но улыбаться почему-то не хотелось. Было ужасно обидно, что я прожила целых пятнадцать лет и не умела радоваться жизни, как этот бродяга. Гелий, кажется, почувствовал, что я расстроена, потому что чуть приобнял меня за плечи и шепнул:

— Оля, большое спасибо, что ты мне поверила. Это так здорово, — вдруг он расхохотался и добавил:

— Вадик на моем месте сказал бы: «Ты лишила меня возможности хвастать тем, что мне никто не верит!»

— Разве этим можно хвастать? — удивилась я.

— А как же. В этом есть особый шарм. Ты наверняка видела, как разные старички в очереди кричат, что они инвалиды — это дает им привилегии. Многие женщины, особенно в пожилом возрасте, любят жаловаться на свои болезни. Вроде бы глупо: кто станет кричать всем о своей неполноценности? Ан нет. Многим нравится быть слабенькими и бедненькими. Прояви они свою волю, они могли бы вылечиться, зачастую даже очень скоро. Но они предпочитают стонать, вместо того чтобы изменить свой образ жизни.

— Это кощунство! — возмутилась я. — Разве можно усмехаться над больными людьми?

— Вот видишь! По-твоему, они особые, раз больные. Я не о всех говорю. Но если приглядишься, сама увидишь: есть достаточно людей, которым нравится быть несчастными. Вот пять лет назад, когда ты ревела на этом камне, тебе тоже нравилось реветь. Вот как умру, вот как похоронят, то-то вы все пожалеете…