У Валентины Ромуальдовны, посещение открытых торговых рядов давно уже стало священнодействием, своего рода сакральным служением карбонату и буженине, красной икре и сервелату, продуктам, на который она тратила все свои деньги, снедаемая вечно голодным богом обжорства.
По дороге к метро, она с вороньей благозвучностью бормотала проклятия дочери и зятю, за то, что они зарабатывали гораздо больше ее, отоваривались в "Седьмом континенте" и "Ашане", питались отдельно, не воспринимали ее бурчания, и вообще имели собственное мнение о том, как нужно проводить выходные, а также дворникам, накрашенным молодым девчонкам, миру, жизни и вообще всему. На ее некрасивом, грубом, словно вырубленном топором из куска замороженного дерьма лице, сменяя одна другую появлялись гримасы: озабоченности, страха, злобы и неодобрения.
Ее короткие толстые руки, сжатые в ладонях в кулаки совершали резкие, неровные движения, как у вусмерть пьяного лыжника на обледенелом подъеме, заставляя заветную, изрядно потрепанную болоньевую сумку для покупок издавать склизкие, хлюпающие звуки. Валентина Ромуальдовна двигалась своим обычным маршрутом, прячась от солнца в тени домов. Она вообще не любила солнца и яркого света, заклеивала глазки светодиодов на холодильниках и телевизорах, тщательно выключала даже то, что выключать не следовало. Это было у нее навязчивой манией, также как и потребность нудно и грязно ругаться по любому поводу. Эта женщина не только выглядела, но и была по настоящему психически ненормальной, что подтверждалось пухлой историей болезни, хранимой в архивах Кащенки и извлекаемой каждую весну в связи с сезонными обострениями у гражданки Игошиной.