— Дженкинсу — семьдесят три… — прокомментировала Кларисс и посмотрела на Лукьянова.

— Дженкинс необходим американскому Его Величеству народу… так решил сам Дженкинс. — Ипполит встал.

— Ебаный Великий Американский Народ вместе с ебаным Великим Русским Народом… нуждаются в гении Дженкинса… — Лукьянов ушел в ванную комнату, и Кларисс, задумчиво опять усевшейся на диван, было слышно, как Лукьянов открыл воду и заплескался, издавая звуки удовольствия.

— Нет, — Ипполит сел в темноте в углу комнаты на куче всевозможных тряпок, где ему постелила Кларисс (сама она разместилась на диване). Ипполит закурил. — Я вовсе не оспариваю их право сильного. Я только отказываюсь умирать, когда они хотят, чтобы я умер, Я хочу умереть тогда, когда я этого захочу. Вопреки их идиотским демографическим теориям, в шестьдесят пять лет я далеко не развалина физически, и мой мозг функционирует так же, как десять, двадцать и тридцать лет назад. Поэтому я буду жить. Так долго, как мне удастся…

— Но системы контроля… — тихо сказала Кларисс из темноты. — Без айдентити-кард…

— Но существует же преступность, которую им так и не удалось уничтожить, вопреки их декларациям. Я предполагаю, что раз есть преступность, то, очевидно, есть и какое-то количество индивидуумов, существующих вне закона…

— Да, но ты знаешь, как они рискуют, как суровы законы…

— А что мне терять?

Они замолчали. Внезапно улица за окнами погрузилась в темноту, только светофоры остались исполнять свой долг. Электричество на улицах отключали ровно в десять. Энергетический кризис, о временности которого говорили с самого конца войны, продолжался, и ночами улицы не освещались.

— Если бы они только не спелись после войны, — горько посетовал из своего угла Ипполит. — Вместе они поработили планету. И человека…