Я уже не думал о репортаже, лишь бы она меня поняла, поверила, что я не хотел, что она меня просто не поняла, я другое имел в виду. Я подошел к ней, но она, плача, бросилась на меня с кулаками, поэтому я невольно схватил ее за запястья и привлек к себе. Я поступил так инстинктивно, но сразу почувствовал, что, возможно, этот жест скажет больше, чем любые слова, раз уж словами я ее ранил. И, кажется, угадал, потому что, рыдая на моей груди, она явно успокаивалась. Ее волосы пахли, как опиум, она была прекрасна, и дело было не в словах, а в ее взгляде, в блеске внезапной свободы в светлых глазах; я наклонился и приблизил губы к ее виску, по-прежнему сомневаясь, надо ли что-нибудь говорить, и лишь скользнул губами по этому виску, на котором билась жилка. Она не пошевелилась, стояла, затаив дыхание, будто прислушиваясь к самой себе. Я поцеловал ее в ухо, потом в шею, нежно и ласково. Нет, я не собирался ее соблазнять, я не знал, чего хочу, но наверняка не этого. Мне хотелось, чтобы она поверила, что я на ее стороне.

– Прикоснись ко мне, – сказала она. А может, мне послышалось. Теперь уже я задержал дыхание, не зная, что будет дальше. И все же, подумал я, она прижимается ко мне скорее как старшая сестра, а не любовница. Этот шепот мне, наверное, почудился. А вдруг нет… Колеблясь, я отпустил ее запястья и вложил руку в ее ладонь. Пусть сама решает. Она взяла руку и дотронулась до нее губами. Я догадался об этом, почувствовав тепло на пальцах.

Почти в то же мгновение я ощутил, что она словно застыла в моих объятиях, глядя куда-то в сторону. Я медленно перевел туда взгляд. В дверях стоял седой грузный мужчина в сером плаще; на убека

Он вернулся в комнату. Обошел меня, словно неодушевленный предмет, и, улыбаясь, подал жене отливающую глянцем фотографию.