— Потому что я поссорился со священником.

Мясничиха принесла тарелку с горячими сосисками.

— Вы поссорились со священником? — удивилась она.

— Да, — подтвердил пан Буцифал. — Из-за святой Терезы.

— А правда, что эта горчица называется «От священника»? — спросил пан Виктор.

— Правда, — ответила женщина, вытирая глаза, потому что хрен заставил ее прослезиться.

Страховщики беззастенчиво заглядывали за вырез ее платья и уважительно покачивали головами. Вошедший в свою лавку пан Гирман увидел это, и уши у него поползли назад, как у собравшегося кусаться коня. Он скрылся в кладовой, а потом вернулся оттуда с шестом для опускания железной шторы и приостановился возле аспарагусов. Он был такой огромный и широкоплечий, что в лавке сразу потемнело.

— Мне надо опустить штору, — сообщил он и шагнул на тротуар.

— Из-за святой Терезы? Как это? Да говорите же! — поторопила мясничиха и, придвинув к себе стул, встала на него коленями, держась за подлокотники. И она смеялась, раскачиваясь на стуле, и юбка у нее задралась, обнажив полное колено. И вот так вот пани Гирманова глядела на потолок и раскачивалась, она то наклонялась, то выпрямлялась, а ее груди торчали вперед, словно две сахарные головы, и заставляли страховщиков обмирать от изумления. И пан Виктор Тума, который платил двойные алименты и ревновал каждую беременную женщину — не потому, что она забеременела, а потому, что она забеременела не от него, совсем позабыл о сосиске в своей тарелке и даже молитвенно сложил руки, восхищаясь этим чудом природы.

А пан Гирман, держа в руке шест для опускания железных жалюзи, застыл на месте при виде того, что вытворяла его жена.

— Понимаете, мадам, — заговорил наконец пан Буцифал, — эти церковные статуи до того нежные, что и передать нельзя. Ну прямо как ваши сосиски. В общем, привез я гипсовую Терезу в Збейшин. Опускаю борт у грузовика, глянь — а руки-то у статуи отвалились.