Я стояла в стороне.

Лицо Марины за рулем выражало решимость и готовность идти до конца.

– Я не могу, – вдруг сказала она. – Новая машина, я не могу!

– Ну и что будем делать?

– Давай ты!

Я посмотрела на небо. Снова собирался дождь.

Села за руль. Страшно.

– Может, не будем? – попросила я.

– Будем. Давай!

Мы вернулись домой и выпили по сто грамм виноградной водки Pisco.

Снова стояли у трактора.

Снова я смотрела на него из-за руля, как будто из-под бровей.

Однажды в Черногории мы ехали по серпантину. Очень высоко. Мы тогда еще жили вместе, чо оба понимали, что развод неизбежен.

Внизу были горы. Море. Красота.

Мы были слишком над ней, чтобы чувствовать свою сопричастность.

Я тогда подумала: что, если нажать на газ – не вписываясь в поворот, а прямо вперед, в пропасть, во всю эту красоту? Успею ли я получить удовольствие от полета? Или будет только предсмертный ужас?

Я представила себя в горах Черногории.

Реальность в виде трактора оказалась сильней.

Я посмотрела на Марину. Неожиданно для себя нажала на газ. Повернула руль, подставляя трактору пассажирское сиденье. Удар был несильным.

Вылетела только правая подушка безопасности. Марина закричала.

Я вспомнила слово «катарсис».

У нее зазвонил телефон, и снова пошел дождь.

Муж няни ее ребенка попал в автокатастрофу.

Марине срочно надо было ехать домой: няня уезжала.

«Мерседес» не заводился. К тому же вся его правая часть стала как будто частью трактора. Казалось, что если «Мерседес» поедет, то и трактор здесь не останется.

Я не могла везти Марину в Москву, поскольку даже сто грамм виноградной водки – это все-таки сто грамм виноградной водки.