Каждое утро девочку будит петушиный крик. В самом центре Нью-Йорка, в хаосе каменных джунглей Манхэттена, неведомо из чьего окна громко и властно кричит по утрам петух. И этот крик словно приносит в спертый, отравленный воздух города аромат сельских полей, отзвук живой природы, вызывая на лице просыпающейся девочки счастливую улыбку. Неизвестно откуда кричащая птица — тоже ее друг. Она даже нашла для него угощение в надежде, что рано или поздно разыщет его и даст поклевать зернышки со своей ладони.

А когда у матери допоздна задерживается клиент, девочка носится на роликах по ночным улицам, как бы купаясь в отблесках неоновых реклам. Она раскатывает перед витринами пятой авеню, когда на всей этой роскошной улице остаются лишь манекены. Одетые в меха и драгоценности. И совсем раздетые, бесстыдно оголенные. За толстым стеклом художники переодевают манекены, переставляют их с места на место, небрежно и бесцеремонно таская и хватая за всякие интимные места их розовых пластмассовых тел. Наряжают их в новые, по последней моде одежды и придают им элегантные позы. И девочка, ритмично танцуя на роликах, катит от витрины к витрине, живет одной жизнью с неживыми манекенами, ставшими в ночной час ее воображаемыми партнерами по играм.

Эти сцены и музыкально, и изобразительно выльются в танцевальную сюиту ночной пятой авеню. А музыка к ним, как и музыкальное сопровождение всего фильма, — мелодии, исполняемые уличным музыкантом-негром на металлических, вогнутых внутрь барабанах-ксилофонах.

Развязка наступает, когда девочка, мучимая ревностью, выслеживает, куда направляется ее Ромео. Вслед за ним она скрытно пробирается в церквушку, а оттуда — в жилище священника.

И небо обрушивается на нее.

Она видит обоих своих кумиров — двух самых лучших людей на земле, исступленно предающимися гомосексуальному греху.

Как громом пораженная пятится, отступая, девочка. Зацепившись за что-то в потемках, обрушивает магнитофон. От удара о пол он включается, и из его динамиков вырывается громкий петушиный крик, записанный на пленку. Тот самый, что будил ее по утрам. Третий и последний ее друг-петух оказался не живым, а поддельным.