Только тут сёгун заметил, что жена одета садовником, а ее собственное одеяние отсутствует. Заметив признаки гнева супруга, – а он уже успел схватиться за мечи и кинжал заодно, – Цин Инь не испугалась, а лишь приложила палец к губам и попросила отложить гнев до утра. Сёгун подумал, что, пожалуй, действительно слишком рано для расправы с неверной женой, а отдохнуть для ответственного дела, каким является казнь неверной, необходимо, и улегся спать на свою циновку, под полог, расписанный попугаями – любимой, напомним, птицей супруги.
Утром, напившись чаю, он вышел в сад, чтобы полюбоваться расцветшей айвой и заодно отчитать прибывших сборщиков податей из дальних деревень. Первое, что он заметил, был садовник, который поливал цветы из лейки, сделанной из молодой перевязанной сушеной тыквы.
«Ба! Да это же моя жена! Это ведь ее любимая лейка! Она еще накануне переоделась в одежды садовника! И не сняла их, чтобы уберечься от моего гнева! Но не выйдет, дорогая! Я накажу тебя, как задумал, и даже строже!»
Тут он заметил, что айва зацвела, как и положено, красивыми розовыми цветами, под которыми собрались для отчета сборщики податей. Все зрелище вместе настроило сёгуна на деловой и одновременно игривый лад. Он наморщил свой лоб под повязкой с иероглифом «мудрость отцов», которой была прочно подвязана шапочка Сборщика налогов из черного лака с иероглифом «сдержанность дедов».
«Дела – делами, они могут и подождать, а приласкать напоследок даже неверную жену – мой долг супруга и правителя: ведь известно, что приговоренным к смерти дозволяется исполнение последнего желания, а разве может быть у жены, даже неверной, другое желание, нежели доставить супругу, даже пусть околпаченному, наслаждение?!»