На лодке Цин Инь каталась с любимым попугаем, четырьмя мопсами из Пекина и, как было сказано, с двумя женами-наложницами своего повелителя и мужа. Плавали они по Круглому озеру в лодке под балдахином, на веслах которой сидели специально нанятые певички, наученные грести бамбуковыми лопатками с натянутым на них папирусом. Когда они пели, они подносили эти лопатки к своим коралловым губам, и сладкое эхо далеко разносилось над пестрой от рыб водой: рыбы подымались из глубины, чтоб послушать пение. Не болтовню же они поднимались с мягкого дна послушать, ибо жены и наложницы между песнями болтали о всякой ерунде, о которой болтают во все времена женщины во всей Поднебесной и даже за ее пределами, если можно такое вообразить – пределы Бесконечного!
Если уж говорить всю правду, то и по ночам Цин Инь, оставив сёгуна почивать одного на его рисовой циновке (именно на ней почивал сёгун, а совсем не на кровати из кости!), частенько отправлялась плавать на лодке, которой гребли крепкие и рослые юноши из провинции Линь Бяо, которая всегда славилась своими юношами, да и мужами тоже.
Кроме юношей из этой славной провинции, на лодке сидели и гребли и вполне зрелые мужчины из других провинций, ибо слухи о красоте Цин Инь привлекали всех достойных и славных, подобно светильнику, что по ночам привлекает мотыльков.
Умная и находчивая женщина, Цин Инь находила способы собрать веселую компанию, пока государственный человек, ее муж, восстанавливал силы после битв, которые вел с начальниками, подчиненными, друзьями, недругами и собственной женой в постели.