Так и случилось в ту ночь: она пришла и улеглась, а приготовленные певички в лодке так и мерзли в своей засаде на озере. И в следующую ночь тоже пришла несравенная Цин Инь – не дожидаться же ей, когда луна дойдет хотя бы до четверти, или когда муж в нетерпении позовет наложницу. А бедные девушки за невысокую совсем плату мерзли в сырой темноте, отогреваясь припасенным вином из вишни да жаровней из ивовых прутьев, выложенной негашеной известью и сандалом, которую они по очереди ставили себе под нижние одежды, (многие женщины, увы, так греют себя снизу, если нет другого источника жары!).

Правда, были и другие поводы у сёгуна ждать жену, а у жены сёгуна – спешить к супругу едва ли не каждую ночь, кроме тех, что для возлежаний от природы не предназначены. Напомним, что не было у сёгуна лучше советчика, чем супруга, тут слухи не врали. А в последние две ночи он ждал ее особенно: его изгрызли мысли о задержке вызова в столицу, он хотел предпринять решительные меры, а какие – он не знал и не догадывался даже, – их-то и должна была и на этот раз подсказать жена.

Так, повторим, прошли две ночи.

Обычно, улегшись, Цин Инь склоняла мужа к ласкам, как у них было заведено, ибо сёгун, как мы слышали, славился своей мужской силой. Так ли это было на самом деле – узнаем в свое время, ибо постельную правду не скроешь под одеялом!

Потом супруги обязательно начинали шептаться о таких вещах, которые способны были бы вызвать удивление, расскажи мы о них сейчас, но не станем этого делать, ибо все эти дела давно стали славным прошлым, питая сказания чтецов в харчевнях да пополняя славу сёгуна…

В эти две ночи, о которых речь, сёгун уклонялся от любовных утех, сказавшись неспособным на мужское дело. Он сослался на укус многоножки, которая якобы укусила его в укромный кошель, где хранится до поры в заветных ядрах мужская сила.