Изображение стало гораздо четче, чем прежде. Теперь можно было рассмотреть даже цифры на приборах этой машины. Пусть совсем тихо, но стал слышен и ее звук. Машина завывала: ТА-а-БДЗРяйФУгг ТА-а-БДЗРяйФУгг АРуП АРуП ТА-а-БДЗРяйФУгг. Временами доносились глухие ритмичные удары железа о железо. АРИ-и-и-и-Н БУЦ АРИ-и-и-и-Н БУЦ. А еще к этому примешалось много разнообразных звуков. Но я не мог разобрать ничего конкретного. Так или иначе, двое телелюдей старательно работали на экране телевизора. Некоторое время я внимательно наблюдал за их работой. Телечеловек за пределами экрана тоже молча смотрел на изображение своих товарищей на экране. Ерунда какая-то - мне совершенно не кажется, что это похоже на самолет.

Черная- пречерная машина всплывает в белом свете.

- Ваша жена не вернется,- сказал мне телечеловек за пределами экрана.

Я посмотрел на него. Не смог как следует уловить, о чем он толкует. Я внимательно посмотрел на его лицо, словно заглянул в белую трубку телевизора.

- Ваша жена больше не вернется,- повторил телечеловек с той же интонацией.

- Почему? - спросил я.

- Почему, почему. Да потому, что у вас ничего не получилось,- сказал телечеловек.

Голос напоминал пластиковую карточку - ключ в гостиницах. Ровный, без интонаций, легко, как лезвие, ныряет сквозь узкую щель.

- Ничего не получилось, поэтому не вернется.

«Ничего не получилось, поэтому не вернется»,- повторил я про себя. Слишком монотонно, нет ощущения реальности. Я не смог как следует уловить контекст. Причина схватила результат за хвост и пыталась его проглотить. Я встал и пошел на кухню. Затем открыл холодильник, глубоко вдохнул и, взяв банку пива, вернулся на диван. Телечеловек по-прежнему неподвижно стоял перед телевизором и смотрел, как я срываю кольцо с банки. Он поставил правый локоть на телевизор. А я и не то чтобы очень хотел выпить пива. Делать было особенно нечего, поэтому я просто принес пива. Сделал глоток, пиво было так себе. Все это время я держал банку в руках, однако она мне показалась тяжелой, поэтому я поставил ее на стол.