– Девочка моя, – говорила она мне, – сегодня такое чудесное утро. Ты уже выучила сонату Моцарта ре мажор? Ах, какую глупость я спрашиваю. Ты же прекрасно ее играешь. Ты исполнишь ее еще раз? Для меня…
– Ну, конечно, мама… Моцарт. Соната ре мажор.
Я плавно опускала свои руки на чернокожий рояль. И играла для мамы Моцарта. И вместе с сумасшедшим Моцартом я уносилась в бессолнечные ярко-зеленые просторы. Под синее-синее небо. Глядя в лицо рыжему-рыжему солнцу. И тогда. В моей далекой юности я была уверена, что вся жизнь будет именно такой. Всегда. И иной жизни я не понимала. И не хотела понимать. Иная жизнь для меня представлялась бессмыслицей. И пустотой…
– Так что, тетенька, ты сама напросилась на грубости, – грубые слова неотесанного бродяги перебили мои красивые воспоминания. – Радуйтесь, что еще все именно так вышло…
Нет, это было выше моих сил. Такое выдержать я не могла. У этих неопрятных юнцов нет ни малейшего чувства жалости. Порядочности. Такта. Мой гнев бурным потоком вырвался наружу. И я подскочила к незнакомцу. И вцепилась в воротник его кожаной куртки.
– Ты… Ты… – я не находила слов и сквозь зубы процедила. – Вон! Вон из моего дома! Вон!
Он сразу же сгорбился. Стал меньше ростом. И посмотрел на меня жалостным взглядом. И губы у него, совсем как у ребенка, задрожали. Я не поверила ему. Но, как всегда, мне стало его жаль. Недаром я выросла на Толстом и Тургеневе. На солнечной музыке Моцарта.
Не знаю почему, но к этому парню я все же не испытывала настоящей ненависти. Настоящего презрения. Напротив, в глубине моей тургеневской души пробивались едва заметные ростки жалости и даже понимания. Безусловно, он именно из тех юнцов, которых я не переносила. Неопрятных. Нахальных. Подвальных. И все же… И все же он напоминал затравленного зверя. Выгнать которого в ночь – означало бы отправить на верную гибель. Я вновь подыскивала для своей совести смягчающие обстоятельства. И мне вновь это удалось.