Я, правда, не знаю, чего она мечется. Зачем ей вся эта экуменическая суматоха. Это все уже было. Ариане, альбигойцы, пор-рояльские янсенисты, английские диссиденты, шотландские пресвитерианцы. Сколько их было, расколов, анафем и примирений. И вот наконец лев возляжет с ягненком, а Гертруда присмотрит, чтоб они тихо лежали. Кстати же, поверьте мне — сестра Гертруда в душе философ. Есть в ней что-то от земляка ее Гегеля. А философы, когда они перестают философствовать и берутся за дело, люди опасные.

— Тогда зачем нам с ней советоваться? — говорит Вальбурга.

— Затем, что мы в опасности. И как ее избежать, лучше всего сообразит опасный человек.

— Она забралась там в самые дебри,— говорит Милдред,— сближает знахарские обряды с упрощенной обедней и перегоняет прежних миссионеров на новые места, где их встретят неласково, а может, и съедят. Зато на старом месте по этому поводу будет велено служить обедню, как раньше, а знахарям, наоборот, придется упростить свои обряды. Я, во всяком случае, это так понимаю.

— А для меня Гертруда загадка,— говорит аббатиса.— Я даже, честное слово, не знаю, почему она так популярна. Но только взглянуть на ее фигуру — и сразу ясно, что на всех сельских площадях воздвигнутся каменные статуи «Благословенная матерь Гертруда».

— Родиться бы ей мужчиной,— говорит Вальбурга.— Усы у нее вон какие.

— Мужские гормоны свое берут,— говорит аббатиса, приподымаясь с шелкового кресла и подправляя сверкающие ризы Пражского Младенца.— Вот так,— говорит аббатиса,— будем ждать, не позвонит ли Гертруда. Что бы ей оставаться в пределах досягаемости?

Телефон в соседней комнате вдруг звонит так неистово, что если это Гертруда, то она, верно, услышала зов сестер с другого конца света. Милдред мягко проходит по зеленому ковру в соседнюю комнату и снимает трубку.

— Да, Гертруда.

— Поразительно,— говорит Вальбурга.— У милой Гертруды мистическое чутье: всегда знает, что, где и когда творится.