-- Мне очень понравилось ваше печенье, -- сказала старушка, доедая последнее. -- Очень хороший шоколадный вкус. В магазине такого печенья не купишь. Так их, значит, испек ваш друг?

-- Да, -- ответил я. -- Мой очень хороший друг.

-- Вот и молодец, -- сказала старушка. -- Такого сейчас уже не сыщешь, если вы понимаете, о чем я.

-- Понимаю, -- ответил я. -- Шоколадное печенье -- это очень хорошо.

Их испекла Вайда.

Старушка допивала последние капли кофе, выцеживая их снова и снова, хотя в чашке ничего не было. Ей хотелось убедиться, что в чашке не задержалось ни капли -- последнюю она выпила целых два раза.

Я понял, что старушка уже собирается попрощаться и уйти, по тому, как она пыталась встать со стула. И я знал, что больше она сюда не вернется. Это ее единственный поход в библиотеку.

-- Написать книгу -- это так чудесно, -- сказала она. -- А теперь книга дописана, и можно снова вернуться в номер, к моим цветам. Я очень устала.

-- Вот ваша книга, -- произнес я, отдавая ей книгу. -- Можете поставить ее на любую полку.

-- Я так волнуюсь, -- ответила она.

Старушка очень бережно понесла свою книгу к той секции, куда какой-то подсознательный след обычно приводит детей, когда те ставят на полки свои книжки.

Я не припомню, чтобы туда ставил книгу кто-нибудь старше пятидесяти лет, но она направилась именно к этой полке, точно ее вели за руку дети, и поставила свою книгу о цветоводстве при свечах в номерах гостиниц прямо между книгой об индейцах (в их защиту) и иллюстрированным, очень симпатичным трактатом о клубничном варенье.

Она уходила из библиотеки счастливая -- пешком назад, в отель Кита Карсона, к цветам, которые ее там ждали.

Я погасил в библиотеке свет и отнес поднос к себе в комнату. Библиотеку я знал настолько хорошо, что мог ходить по ней в полной темноте. Обратный путь в комнату мне скрашивали мысли о цветах, Америке и Вайде, спавшей, точно фотография в библиотеке.