— Так он за нас, значит, беспокоится.
— За себя он беспокоится. Только за себя.
— Нельзя говорить так о жреце Храма, Джошуа. — Я впервые слышал, чтобы Джош высказывался против саддукеев, а потому перепугался.
— Мне кажется, сегодня этот жрец поймет, кому на самом деле принадлежит Храм.
— Джош, не нравится мне, что ты так говоришь. Может, нам лучше домой пойти?
— Помнишь, мы нашли дохлого жаворонка?
— У меня очень нехорошее предчувствие. Джошуа ухмыльнулся. В глазах его заискрились золотинки.
— Спой свою панихиду, Шмяк. Мне кажется, Мэгги понравилось, как ты поешь.
— Правда? Ты действительно так думаешь?
— Не-а.
Около усыпальницы собралось человек пятьсот. В первых рядах мужчины раскачивались в молитве, покрыв головы полосатыми платками. Женщины держались позади, и если б среди них не голосили нанятые плакальщицы, можно было решить, что их тут и вовсе нет. Я пытался разглядеть в толпе Мэгги, но народ стоял слишком плотно. Я повернулся к своему другу, но Джошуа уже проскользнул в самый первый ряд, где подле тела усопшей матери стоял саддукей и читал что-то со свитка Торы.
Женщины обернули тело покойницы в лен и умастили миррой. В потной вони скорбящих я различал ароматы сандала и жасмина. Я тоже пробрался вперед и встал рядом с Джошем. Тем временем он не спускал глаз с трупа за спиной жреца, и все лицо его сосредоточенно напряглось. Джошуа дрожал, будто на пронизывающем ветру.
Жрец дочитал и запел. Вступил наемный хор — певцы прибыли сюда специально из Иерусалимского храма.
— Хорошо быть богатым, а? — шепнул я, ткнув Джоша локтем под ребра. Он не обратил внимания и только сжал покрепче кулаки. На лбу его выступила вена. Он прямо-таки прожигал покойницу взглядом.
И тут она шевельнулась.
Сначала просто дрыгнулась. Дернулась рука под льняным саваном. Похоже, заметил один я.