— Не обращай на него внимания. Он чокнутый. Это у него от мамы. Милая женщина, но совершенно не в себе. Пошли, Джош, споем панихиду. — И я начал импровизировать неплохую, на мой взгляд, погребальную песнь: — «Ля-ля-ля. О, как нам очень, очень жалко, что твоя мамашка откинулась. И жалко, что сам ты — саддукей, а значит, не веришь в загробную жизнь, и твоя мамашка теперь будет просто червей кормить, ля-ля. Может, передумаешь, а? Фа-ля-ля-ляля-ля, тяпа-тяпа». (По-арамейски звучало просто убойно. Точно вам говорю.)
— Какие же вы все-таки глупые.
— Пора бежать. У нас траур. Еще увидимся.
— Может, ловцом человечиц? — задумчиво переспросил Джошуа.
— «Фа-ля-ля-ля, не огорчайся: она все равно была старая и беззубая. Ля-ля-ля». Ну что молчите, народ, подпевайте, вы же знаете слова!
Позже я сказал:
— Джош, нельзя же всем подряд эту жуть втюхи-вать. «Ловцом человеков»… Хочешь, чтобы фарисеи тебя камнями забили? На это напрашиваешься?
— Я лишь продолжаю дело отца. А кроме того, Мэгги — нам друг. Она ничего не скажет.
— Но ты же не хочешь ее отпугнуть, правда?
— А я и не отпугну. Она останется с нами, Шмяк.
— Ты что, на ней женишься?
— Я даже не знаю, можно ли мне вообще жениться. Смотри.
Мы как раз перевалили через горку в Яфий и увидели в деревне под нами толпу плакальщиков. Джошуа показывал на красный гребень, высившийся над морем людских голов, — шлем римского центуриона. Вояка беседовал о чем-то с левитским жрецом, облаченным в белые с золотом одежды. Седая борода жреца спускалась ниже пояса. Входя в деревню, мы заметили, что за толпой наблюдают еще два или три десятка римских солдат.
— А они тут зачем?
— Им не нравится, когда мы собираемся вместе, — ответил Джошуа и замер, разглядывая центуриона. — Следят, чтобы мы тут бунт не подняли.
— А почему жрец с ним разговаривает?
— Саддукей заверяет римлянина, что мы его уважаем. Если на похоронах его матери устроят резню, это никуда не годится.