Тут, на берегу прирученной реки, ему, отроку, пришла в голову взрослая мысль о том, что на всем белом свете происходит невидимая и безостановочная ловля – меняются только удилища, крючки и наживка. Разве люди – не ловчие? Разве не пытаются поймать друг друга на свою приманку? И учитель реб Сендер, и лавочник Вайнштейн, и местечковый пристав… Каждый кого-то ловит.

Здешние мальчишки посмеивались над Айзиком, считали его дурачком, замкнутость принимали за трусость, обидно дразнили.

Однажды рыжий Менаше, увалень и задира, не взлюбивший Айзика за непохожесть на других, подкрался к нему, схватил своими ручищами-кувалдами, повалил на землю и с помощью конопатого Хаима и вислоухого Переца стянул с него штаны, чтобы убедиться – стебелек и кулечек с семенами у Айзика впереди или таинственная расщелинка.

– Ну? – спросил Хаим.

– Вроде бы не девка… – удостоверил Менаше. – Го-го-го! Го-го-го! – гремело над берегом.

Айзик не сопротивлялся, не кричал, не проклинал своих обидчиков – он лежал на траве, впившись печальным взглядом в высокое летнее небо, и, шевеля губами, что-то невнятно шептал. – С кем это он? – распалял своих дружков вислоухий Перец.

– С Богом, наверно, – съязвил Менаше. – Го-го-го!

– Угадал, – поднял на него глаза поверженный Айзик.

– Небось, наябедничал на нас, – вскипел конопатый Хаим. – А мы не боимся… никого не боимся… Ни тебя, ни Его…

– Придет время, и убоитесь… А теперь отдай штаны, – обратился он к Менаше.

То ли на задиру подействовало спокойствие Айзика, то ли его смутила непонятная угроза, но Менаше не стал искушать судьбу и великодушно, в знак примирения приказал Хаиму, своему денщику, вернуть одежду.

– Возьми свои панталоны, мешугенер! Пока тот одевался, они стояли как вкопанные и чего-то еще ждали, но Айзик упорно молчал, и в его молчании в самом деле было что-то внушенное и дарованное Всевышним, таившее в себе не угрозу, а горестное и недоступное им понимание.