С тех пор они оставили его в покое, старались бегать, боясь, что странный, ни на кого не похожий Айзик может и взаправду навлечь на них в отместку какую-нибудь беду, с пугливым пренебрежением и суеверной завистью называли его за глаза не иначе как Айзик дер мешуг Прозвище прижилось и в один прекрасный день дошло до слуха Голды.

– Почему они тебя так?..

– Не знаю. Но я не обижаюсь… Если им это доставляет радость, пусть называют… Ведь радости на свете так мало.

– Мешугенер! – вырвалось у Голды. – Надо было сдачи дать. – Ну вот и ты, мама…

– Прости, прости, – запричитала она… – Но запомни: не небеса защитники, а собственные кулаки…

Она принялась уверять его, что он самый умный и красивый, что когда-нибудь и Менаше, и Хаим, и вислоухий Перец будут почитать за честь поздороваться с ним, будут рады, если он в ответ кивнет головой. Айзик слушал ее рассеянно и думал о том, что, может быть, самая лучшая защита от зла – не Бог и не кулаки, а безумие. С сумасшедшего – мешугенера – какой спрос?..

Странности и причуды Айзика Голда объясняла его страстью к чтению; его увлечением всякими зверьками, птицами, рыбами, насекомыми; пристальностью, с какой он вглядывался в жнь растений и деревьев, – он пропадал не только у степенной Вилии, но и в лесу, дремотно шелестевшем вбли местечка. Однажды, встревоженная долгим отсутствием сына, она обнаружила его в чаще – он сидел на корявом вязе, под самой кроной и вдохновенно вторил неумолчному свисту пичуг. Она долго уговаривала упрямца слезть с дерева, но тот продолжал как ни в чем не бывало сидеть на своем зеленом троне и, только когда сгустилась тьма и прекратилось неистовое ликование пернатых, неохотно спустился вн.

Скрепя сердце мирилась Голда и с тем, что Айзик приводил в дом больных собак и кошек, приносил голубей с перебитыми крыльями, учил их летать, выхаживал своих питомцев и аккуратно кормил, делясь с ними своей снедью.