Невозможно подумать, чтоб книга сия на иное

что годилася, как на завивальныя бумашки.

А. Н. Радищев

   Прекрасное, как богиня Афродита, французское судно "Бель Этуаль" стояло у кронштатской пристани, и на берег с него не сходил никто. Не то чтобы его экипаж поразила чума, нет; но проблема вокруг этого судна, разраставшаяся с каждым днём, начинала уже в чём-то напоминать эту болезнь.

   - Я тяжко болен, - быстро сказал Воронцов, чтобы только не слышать об этом деле. Чтобы ещё вернее предупредить всякие сомнения на свой счёт, он сказался в отпуску и покинул столицу. Взять на себя ответственность за такое решение не мог никто.

   Даль, начальник таможни, ещё меньше Воронцова хотел во всём этом разбираться. Будучи неординарно уже стар, не блестяще видя, слыша и владея русским языком, он не затруднился сложить с себя это бремя.

   Собственно, всё дело было в неподаче экипажем "Бель Этуаль" корабельных объявлений, попросту говоря - таможенных деклараций. Кронштатские таможенники, побитые жизнью, молью, затюканные тяжелейшими обязанностями, держались крепко: ни один француз не сошёл на берег Кронштата за те четыре дня, что корабль украшал собою гавань. Скандал назревал, эхо этого скандала уже рокотало вдали, чернила в дипломатической переписке сгущались и приобрели предгрозовой цвет. Всё это усугублялось тем, что в Петербург ехал посланник Франции граф Сегюр на переговоры с императрицей. Собака была зарыта основательно: такой ненавязчивой неподачей корабельных объявлений французы надеялись создать прецедент разгрузки своего судна в российском порту без таможенного досмотра и каких-либо формальностей. Надежда Франции основывалась на том, что русским, работающим спустя рукава, надоест видеть каждое утро через забрызганное дождём окошко торчащий у них в порту "Бель Этуаль", и они махнут на всё рукой.