И дрогнуло красивое Любкино лицо, не выдержало сердце. Как стояла, так и осела она на мешки с зерном, заплакала вдруг тяжелыми, давно искавшими выхода слезами.

— Дедушка!.. Неужели это правда? Я не хотела верить… Изменился Сергей ко мне… и к детям. Вижу это, не слепая, а не верю. И что говорят про него — не верю. Как же это? А?..

Максим Теременцев растерянно заморгал морщинистыми красноватыми веками и принялся торопливо шарить у себя по карманам, хотя трубка торчала у него во рту. Потом обошел вокруг брички, потрогал, надежно ли закручены гайки у задних колес. И только проделав все это, подошел к, внучке, присел рядом на мешок.

— Вот оно, дело-то какое, голубушка… Я же о том и говорю… Ну будет, будет, перестань.

— Разлучница проклятая!.. Ведь дети у него… Дедушка, помоги, — в отчаянии выкрикивала Люба Хопрова.

— Эх, Любаха-милаха… Никудышный я помощник в таких-то делах. Тут уж ты сама как-нибудь… Поговори с ней, пристыди непутевую, Заполошная она, а может, поймет. Совесть должна быть у каждого человека… и сознательность соответственно.

— Как же мне быть теперь, дедушка? — Люба подняла заплаканное лицо и уткнулась ему в колени. Морщинистой рукой старик гладил, густые, горячие от солнца волосы внучки.

— Я ее, Уралову, не люблю, — вместо ответа проговорил он. — Непутевая она, озорная… А вот поет душевно, люблю. Артист — и только. А Сергушку приструнить — твое уж дело. Поймет — остынет. А потом — знаешь, потухшую трубку выколотить надо. Тоже твое дело…

— Господи, и откуда она взялась на мою голову, проклятая! Мало ей холостых парней…

А над деревней, как бы в насмешку над горем Любы Хопровой, звенел счастливый голос Алки:

…Я песню пою, мою спутницу верную,

А мне улыбается каждый цветок.

И кажется мне:

Про любовь мою первую

Шепчет степной ветерок…