Оба долго молчали. Наконец Люба осторожно произнесла:

— Мы так хорошо жили, Сережа…

Сергей не отвечал, медленно поглаживая ее плечо.

— Наша семья была самой счастливой в Черемшанке, — продолжала Люба. — Я так думала…

Люба молчала, надеясь, что он заговорит, откликнется.

— Сереженька, что с гобой?

— Не знаю. Люба, — грустно проговорил Сергей. И хотя Люба уловила в его словах подтверждение тех слухов, в которые не верила, или убеждала себя, что не верит, она почувствовала облегчение: в голосе мужа звучала искренность, обещавшая семье прежний мир и радость. И уже смелее Люба произнесла:

— А я знаю — Алка Уралова…

Сергей молча улыбнулся в темноте, и Люба догадалась об этом.

— Ты чему улыбаешься?..

— Так. Смешно бывает в жизни. Я ведь чуть на свиданье к ней не ушел сегодня…

— Сережа! — невольно вырвалось у Любы.

— Ничего, Любка. Разве я виноват? Пройдет все…

Сергей провел рукой по волосам Любы и вдруг ощутил, как на виске жены под его пальцами бьется живая маленькая жилка.

А в это время за Касьяновой падью, там, где весной жег костер Сергей Хопров, медленно ходила взад-вперед по небольшой полянке Алка Уралова. Потом опустилась на землю, обхватила руками колени и так застыла…

Неслись из леса ночные звуки. Где-то в черной чащобе жутко кричали совы; печально плакала за лесом в болоте выпь. Но Алка Уралова ничего не слышала.

Где синеют в траве васильки…

тихо и печально пропела она. Помолчав, начала снова:

Где недавно горели костры,

А теперь стынет только зола…

Над лесом нежно зарозовел край неба. Черная ночная мгла стала синеть. Оттуда, где начинался день, прилетел ветерок и стих, запутавшись в верхушках сосен. Перестали кричать совы. В безмолвии слушал лес, как рождалась новая Алкина песня.

Где весною горели костры,

А теперь стынет только зола,

Где уже отцветают цветы,