Палило солнце. Дрожал над лесом расплавленный воздух. По дороге, как по зеленому ущелью, тащилась куда-то бричка? Но куда — Сергей не знал.

Потускнели, точно вылиняли вдруг верные глаза Любы Хопровой, будто меньше стала она ростом. Когда Максим Теременцев уехал с фермы, она до вечера проплакала редкими, тихими слезами.

Вечером Сергей пришел домой позднее обычного, молча поужинал, стараясь не смотреть на жену.

— Чего плачешь? — спросил он, поднимаясь из-за стола. — Глазавон запухли.

Люба опустила голову.

— Язык отнялся?

— Сереженька, зачем, зачем ты? Дети ведь у тебя…

Слезы не дали ей говорить. Хопров, направившийся было к двери, резко остановился, повернул к ней страшное, обескровленное лицо. Испуганно вскрикнула Люба, прижав обеими руками к сердцу скомканный передник.

— Перестань ты, слышишь! — не помня себя, крикнул он и, круто повернувшись, вышел.

…До глубокой ночи сидел в саду Сергей Хопров. Давно погас закат, и хитро перемигивались между собой голубоватые звезды. Было о чем подумать Сергею… Снова видел он себя на узкой лесной дороге, зажатой с двух сторон лесом. Лежит на бричке с травой Алка Уралова, а он сам правит лошадьми. Но не он везет Алку, а она увозит его куда-то… И нет сил, чтобы спрыгнуть с брички, остановить лошадей… А где-то там, позади, стоит Любка и с тяжелым укором смотрит им вслед. Из-за Любкиной спины испуганно выглядывают детишки, крепко вцепившись ручонками в ее юбку. Ничего-то они не понимают, не знают еще, какое горе постигло их…

Очнулся Сергей от чьего-то ласкового прикосновения, вздрогнул.

— Сережа…

— Чего тебе, Люба?

— Давай поговорим…

— Давай, — тяжело вздохнул Сергей. Потом повернулся и обнял жену. Она прижалась к его груди и опять тихо заплакала.

— Зачем ты, Люба?

— Хорошо так… Легче.

Черные, точно облитые тушью, деревья еще дышали дневным зноем. Но из глубины сада уже тянул освежающий ветерок.